Медиа

«Три сестры» Тимофея Кулябина на фестивале «Территория»

Юбилейный, десятый фестиваль современного искусства «Территория» закончился феерически – показом «Трех сестер» новосибирского театра «Красный факел», которые с уверенностью можно назвать новым словом в мировой «чеховиане».

К творчеству Тимофея Кулябина по понятным причинам сейчас приковано пристальное внимание. Но настоящие ценители стремились попасть в небольшой зал Центра Мейерхольда, где проходили гастроли, понятно, не из-за скандала с «Тангейзером». Со дня премьеры, состоявшейся месяц назад на фестивале «Реальный театр» в Екатеринбурге, в театральных кругах ходили волнующие слухи, что Кулябин на этот раз сотворил что-то из ряда вон выходящее. И слухи не обманули.

Объясняем на пальцах

Режиссер поставил хрестоматийную пьесу Чехова практически без слов, вернее – на языке жестов. Ольга, Маша, Ирина и другие обитатели и гости дома Прозоровых в его спектакле – глухонемые. За исключением слуги Ферапонта, который в пьесе как раз глуховат.

Актеры под руководством педагога два года осваивали новый язык. По их признанию, будто заново учились говорить, «собирали роль из молекул». Жестовый язык отменял все привычные наработки и требовал иного, в три раза более интенсивного существования на сцене. Мало того, что язык жестов сам по себе экспрессивен, актерам нужно было передать не только слова, но и то, что стоит за ними – и тут в ход шла мимика, пантомима, работа всего тела.

Справедливости ради надо сказать, что настоящие глухонемые, пришедшие на спектакль в Москве, свой язык не всегда понимали и читали титры. Но здесь они были в таком же положении, как все зрители. Ведь язык жестов тут используется не для облегчения, а скорее для затруднения понимания, для остранения заезженного до дыр текста и поиска новых выразительных средств. С такой же целью многие режиссеры от Брука до Кастеллуччи использовали редкие, экзотические или придуманные языки.

Но Кулябин этим не ограничился и еще усложнил зрителям жизнь, заставив следить за всеми уголками игрового пространства одновременно. Художник Олег Головко поместил на сцене весь дом Прозоровых в горизонтальном разрезе. То есть мы видим одновременно все комнаты, отделенные друг от друга, как в «Догвилле» Триера, полосками на полу. И везде идет своя жизнь: Наташа наводит марафет перед свиданием с Протопоповым, Ирина прячется от признаний Соленого в шкафу, в столовой постоянно что-то едят и пьют. Причем, главное событие зачастую происходит не в центре, а где-нибудь на периферии. Так что зрителю не удается расслабиться и отдаться знакомому течению событий. Нужно постоянно концентрировать внимание и соотносить происходящее на сцене с титрами на экране, где текст Чехова, освобожденный от каких бы то ни было интонаций и интерпретаций, живет своей жизнью.   

Партитура для айфона

Не надо думать, что на сцене стоит полная тишина. Вместо слов её заполняет множество других звуков: звяканье посуды, стук каблуков, скрип половиц, звон колоколов с улицы или громыхание пьяного Чебутыкина. Все это превращается в шумовую партитуру быта, в которой лишь иногда случаются недолгие, но значимые паузы. Первый раз – когда все слушают подаренный Ирине волчок. Герои приникают ухом к столу, пытаясь уловить его вибрации, и в этот момент кажутся уже мертвыми, окаменевшими. Потом тихий свист этого волчка, как звук лопнувшей струны из другой чеховской пьесы, будет преследовать их как напоминание о близком небытии. 

Но пока гости на именинах веселятся, смеются (тут актерам пришлось поработать над голосом, так как смех глухонемых отличается от обычного) и даже слушают музыку, врубая на полную катушку магнитофон и ощущая ритм босыми ногами. Да-да, в спектакле есть и магнитофон, и телевизор, и айпады с айфонами. Смешной Федотик бегает с палкой для селфи, а Маша и Вершинин посылают друг другу смски: «Трам-там-там»... Но при этом нельзя сказать, что спектакль банально осовременен, нет. Костюмы и мебель здесь скорее чеховского времени. Просто с точки зрения постановщиков это время еще не кончилось. И актеры существуют в нем естественным для современного человека образом. Удивительно, насколько чеховскими и в то же время сегодняшними по своей психофизике, по своим реакциям и манерам выглядят здесь герои. Становится очевидным, что это история про нас – про обычных, неплохих в общем-то людей, у которых жизнь почему-то не задалась.

Каждый слышит, как он дышит

Принято считать, что у Чехова герои не слышат друг друга, каждый говорит о своем, отчего диалоги порой превращаются в театр абсурда. Тимофей Кулябин утверждает, что не стремился к такой лобовой трактовке. В языке глухонемых, наоборот, важен контакт, тут нельзя говорить в сторону; чтобы тебя услышали, нужен взгляд собеседника. Поэтому возникает ощущение, что персонажи пьесы истово, отчаянно нуждаются друг в друге: они хватают собеседника за руки, за плечи, заглядывают в глаза и машут руками, пытаясь привлечь внимание. Оставаясь в одиночестве, они обречены на немоту. 

Условный прием тут внезапно становится содержанием спектакля. Внешняя немота символизирует немоту внутреннюю – ту невозможность выразить себя, открыть «запертый дорогой рояль» души, от которой тут страдают все. Бьется в ночной истерике и истошно мычит, скрючившись под столом, Ирина («Выбросьте меня, выбросьте»). Пытается играть на скрипке глухонемой Андрей – и с каждым разом все хуже и безуспешней. Соленый читает Лермонтова на жестовом языке – и это выглядит смешно и нелепо. Вообще, герои с их итальянской жестикуляцией тут иногда похожи на артистов немного кино. Но во всех их судорожных попытках жить, любить, говорить сквозит какая-то обреченность.

В последнем акте, когда сцена освобождается от нагромождения мебели и вещей, в спектакле наступает перелом. Суета и симультанность предыдущих эпизодов сменяются лаконичной сосредоточенностью. Вместо птичьей азбуки дактиля появляются более условные и символические жесты, которые люди уже адресуют не друг другу, а куда-то в пустоту. И в самом финале, когда уже ушел Вершинин, убит Тузенбах и жизнь для трех сестер кажется конченой, они вдруг... слышат музыку. Военный оркестр играет все громче, и когда звуки достигают внушительных децибелов, сестры начинают что-то ощущать. Для них эта музыка звучит как ритмичный шум, – но и этого достаточно, чтобы внушить им невероятный энтузиазм: «Надо жить! Надо жить!». 

Невыносимая легкость немоты

12 Октября 2015

Источник:

Театрал, Марина Шимадина