En

Алексей Сюмак: «Побыть с собой наедине сразу после смерти»

Кульминацией музыкальной части фестиваля «Территория» должна стать специально написанная для нее опера «Станция», которая будет показана 10 и 11 октября на «Винзаводе». Постановщик — Кирилл Серебренников. Авторы либретто — два обрусевших грека: поэт Димитрис Яламас и дирижер Теодор Курентзис. Композитор — 31-летний преподаватель Московской консерватории Алексей Сюмак

 — Насколько я понимаю, сюжет «Станции» пересказать невозможно?

 — Можно попробовать. В общем, это картины из жизни человека, которые возникают у него во время смерти. Или после смерти.

 — А станция тут при чем?

 — Станция — это, скажем так, метафизическое место, куда человек возвращается, чтобы побыть с собой наедине. Где он не испытывает боли. Как нам показалось, такой момент может возникнуть сразу после смерти. Общую атмосферу и либретто, и музыки навеял Мильтос Сахтурис — это греческий поэт, достаточно известный. У него есть коротенькое стихотворение, называется «Станция». Там человек сидит на станции — неизвестно, сколько времени, может, бесконечно — и чего-то ждет.

 — Яламас с Курентзисом по-гречески писали либретто?

 — Да. У них очень все интересно было. Они на самом деле эсэмэсками переписывались. Таким образом хотели избежать линейности драматургической канвы. В результате получилось по структуре очень сложно. И, как ни странно, очень музыкально. Но опера идет на русском языке. Более того, у слушателей в руках будет текст, чтобы они могли ориентироваться. Появление других языков продиктовано сюжетной линией. Скажем, в части «Поэт» участвует поэт Пауль Целан. У него трагическая судьба была. Он сам австриец румынского происхождения, еврей, пережил войну. Он попал к фашистам, и каким-то чудом его отпустили. То есть какая-то фантастическая ситуация произошла. После войны он получил признание и покончил жизнь самоубийством. И в этой части перемежаются фрагменты одной из трагедий Софокла с его поэзией, которая идет на немецком языке.

 — А еще какие-то есть конкретные персонажи?

 — Есть сквозной персонаж, который проходит через все картины. Он в первой части сидит ждет чего-то на станции. А во всех остальных он просто появляется, как будто проходит мимо, как это часто бывает в жизни.

 — Сколько это длится?

 — Я, честно говоря, еще не слышал. Около часа где-то. Антракта нет. Но есть моменты переходов, то есть публика будет переходить из одного помещения в другое. Актеры тоже перемещаются. А оркестр и певцы сидят на одном месте.

 — Вы вмешивались в написание либретто?

 — Нет, мне дали уже готовое. И должен сказать, что я его почти не переработал. Это редко так бывает, когда композитор полностью согласен с предложенным ему текстом.

 — Оперой это совсем же не назовешь? По крайней мере в том смысле, какой у нас в это слово вкладывают.

 — Вы знаете, понятие оперы настолько часто менялось. И я бы не стал делить на «наших» и «ненаших». Колоссальная интеграция произошла, уже достаточно давно.

 — Когда это?

 — После взрыва, случившегося в 20-30-х годах прошлого века. Все-таки с тех пор сформировались какие-то уже достаточно плотные образования. ..

 — То есть вы считаете, что еще в XX веке все перемешалось?

 — Конечно, тогда в искусстве произошла катастрофа. И она же дала толчок для возникновения всего, что произошло дальше. Искусство ведь до этого развивалось линейно. И вдруг оно стало развиваться во все стороны. Сейчас, как мне кажется, искусство идет по пути слияния каких-то различных форм. Художник одновременно может быть и скульптором, и архитектором, и, как сказать, перформеном?

 — …перформансистом. А композитор?

 — То же самое. Конечно, может быть просто академическое концертное исполнение. Но, как мне кажется, гораздо интереснее, когда это связано с какими-то интерактивными действиями, со сценой. Совсем недавно, в мае, мы делали вместе с Серебренниковым «Демона» Лермонтова. Которого Алла Демидова читала. Было очень сложно соединить музыку со сценическим действием. Я не знал, с какой скоростью будет читать Демидова, поэтому музыка получилась очень гибкая. Она перетекала в зависимости от темпа ее чтения. 

 — Вы не чувствуете проблем с преодолением стилевых догм?

 — Я не думаю, что сейчас есть какая-то проблема с преодолением. Сама ситуация преодоления в свое время родила огромное количество всяких художественных находок — потрясающих, удивительных, неповторимых, которые останутся в истории. Сейчас нет этой закрытости и ее невозможно создать. Сейчас достаточно набрать в «Яндексе» несколько кнопок.

 — Какие ваши стилевые ориентиры в нынешней музыке?

 — Мне близки в последнее время Луиджи Ноно и Лучано Берио. 

 — А из ныне живущих?

 — Сложно сказать, кто конкретно. Но мне нравится атмосфера голландской музыки. Вот тот путь, который она сейчас избрала, — работа с временными пластами. Это, мне кажется, самое интересное в сочинении. Потому что с точки зрения музыкального языка уже придумано почти все — и микрохроматика, и супермикрохроматика, и алеаторика. Можно перечислить огромное количество технологических музыкальных стилей. И я думаю, что принципиально что-то новое тут изобрести практически невозможно. А вот именно работать с временными структурами, с несколькими одновременно звучащими пластами; как-то их организовывать, контролировать и регулировать скорость течения музыкального времени — вот это интересно.

 — Но при этом микрохроматику и супермикрохроматику тоже надо знать?

 — Мое глубокое убеждение, что необходимо все знать. Я не раз сталкивался с мнением коллег, которые принципиально не хотят ничего чужого слушать, чтобы случайно ничего потом не повторить. Но мне кажется, что по незнанию возникает гораздо большая опасность что-то продублировать.

 — Изобрести велосипед?

 — Вот именно. А если ты знаешь — ты вооружен.

7 Октября 2008

Источник:

Openspace.Ru