En

Большой Клондайк

Самая громкая оперная премьера нового века состоялась. «Дети Розенталя» закончились триумфом, стоячей овацией зала и абсолютным конфузом тех, кто не видел, но свое мнение сказал.

Написавший либретто Владимир Сорокин неназойливо подводит зрителя к мысли, что если бы Моцарт, Чайковский или Мусоргский творили в постсоветской России, они скорее всего играли бы свои сочинения в вокзальных переходах. Это, увы, подтверждается жизнью: Большой театр впервые за несколько десятилетий заказал современному композитору оперу — а властные структуры и те, кто у них выступает как бы от имени народа, сочли это вредительством. Последнее настолько укладывается в тему оперы, что можно подумать, партии возмущенных думцев тоже написал Владимир Сорокин. 

Метод новой оперы — метод остранения и допущения, который дает возможность увидеть себя свежим глазом. Что было бы, если б свершилось невозможное и гении народились снова? Пришли бы, не защищенные мифами, и попытались начать жизнь сегодня.

И вот возникает профессор Розенталь, клонирующий своих любимых композиторов. Советские власти его пригревают, но все время высказывают свои мнения о его трудах, отчего труды оказываются либо преждевременными, либо уже ненужными. В этой части оперы заняты Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев и Ельцин, которые поданы кусками официальной прозы, но фантастически музыкально. Детство гениев безоблачно, пока жив их «отец», а когда он умрет, Ельцин объявит, что денег на них в стране нет и вообще, понимаешь, надо кончать со сталинскими «глупостями». Гениям остается бомжевать, и единственное существо, которому интересен юный Моцарт, — это вокзальная проститутка Таня. Идет светлая тема любви и надежд, как в «Ночах Кабирии», но заканчивается, как все в России, подлостью: сутенер свою «завязавшую» рабыню уберет, но не выстрелом, а как в опере, подсыплет яду. Выживет только Моцарт — он со времен Сальери сохранил иммунитет к яду, хотя и не к постсоветской действительности. Серьезная и трогательная история. В ней есть классическая оперная условность. Что же касается обещанной думцами порнухи, то в сравнении с «Кармен» Мериме-Бизе «Дети Розенталя» — само целомудрие. 

Либретто читаешь взахлеб, как никакое другое либретто (оно дано в буклете к спектаклю). В нем слышатся отголоски оперной истории, которая перед прозой новой жизни кажется любимой, но наивной игрушкой. Все сделано весело и нежно. В музыке Леонида Десятникова идея продолжена: звуковой мир оперы — оперная энциклопедия, сотворенная человеком остроумным, талантливым и влюбленным в тех, кого «дублирует». Эта музыка — словно система зеркал: они поворачиваются и всегда неожиданно впускают в зал нечто прекрасно знакомое, но чуть новое, чуть другое, чуть смешное и почему-то грустное. Композитор уже использовал этот содержательный и сильнодействующий прием в фильме «Москва», где поместил советские песни в другую эпоху, где они мумифицированы.

…И вот с Чайковским на сцену проливается море прекрасно наивного лиризма. С Вагнером (эта партия поручена меццо-сопрано) — упоенная своим полнозвучием державная поступь. Величаво загульные звучания Мусоргского. Куртуазные ансамбли Моцарта. Эта вещь мне показалась признанием в любви мировой опере, и я даже изумился, когда именно эти слова потом прочитал в буклете.

Как и многие, разгоряченные далеко «идущими вместе» предположениями, я на премьеру шел настороженный — там будут издеваться над музыкальными кумирами! Но спектакль полностью снял опасения. В нем меломан «среди своих» — тех, кто так же любит прекрасную и наивную иллюзию, сотканную за века музыкой. Так же о ней грустит, и даже попытался вернуть ее к жизни.

И вот итог вторжения в оперный мир трио Сорокин — Десятников — Някрошюс. Большой театр пробудился, и мы давно не видели его таким свежим, энергичным, пластичным, голосистым и артистичным — от солистов до хора и миманса. Александр Ведерников еще никогда не был так увлечен партитурой. На этой сцене давно не было действа столь живого и импровизационного, то и дело возбуждающего в зале смех. Бегающие по сцене псы, коты и суфлерские будки прелестны. Увы, фирменная дикция солистов Большого разрушает поэтическое очарование либретто, хотя это частично компенсируют Елена Вознесенская из «Геликона» и Роман Муравицкий из Театра Станиславского и Немировича-Данченко.

Таким образом, появились две новости. Хорошая: усилиями и моральной стойкостью авторов проекта мы получили, впервые за 30 лет, новую оперу. Она достойна войти в мировой репертуар и сдвинет с мертвой точки идею оперного развития: есть надежда, что рядом с Верди и Мусоргским на наших академических сценах зазвучат Кобекин и Десятников.

И плохая: думцы сели в самую глубокую лужу, какую только могли выбрать. Стало ясно: они не эту конкретную оперу не приемлют. Они не приемлют любых изменений, развития, прогресса. Считают, что все должно застыть в оцепенении, и даже новое должно быть по возможности старым.

С такими думцами становятся понятны не качества «Детей Розенталя». Становится ясно, отчего вся страна у нас застряла.

25 Марта 2005

Источник:

Российская газета