En

Куда ни кинь, всюду клон

Большой театр и либреттист Владимир Сорокин все ж таки добились своего. Как клятвенно заверял общественность генеральный директор ГАБТа Анатолий Иксанов, опера «Дети Розенталя», несмотря ни на что, увидела свет рампы. Show must go on! Лучше чем этой известной фразой все происшедшее, право, не охарактеризуешь. Публикуем два мнения о спектакле, благодаря которому «главная сцена страны» успешно продвинулась на пути к «зияющим высотам» коммерческого искусства и шоу-бизнеса.

После того как отшумели все манифестации и митинги протеста, улегся ажиотаж, раздувшийся накануне премьеры до непомерных масштабов, как поутихли — по прошествии нескольких представлений — страсти, «Дети Розенталя» тихо заняли свое место в афише ГАБТа в ряду других его многочисленных репертуарных названий. Место достаточно умеренное. Сочинение композитора Леонида Десятникова и писателя Владимира Сорокина в режиссуре Эймунтаса Някрошюса обернулось спектаклем с профессионально-театроведческой точки зрения достаточно любопытным, но для широкого зрителя, без сомнения, несколько заумным, для знатоков же жанра — явно простоватым. Последние, впрочем, и ходят на такие постановки скорее из любопытства.

На поверку «Дети…» вышли вполне сродни разовым акциям нынешних фестивалей актуального искусства или претенциозному «креативному» жесту модного арт-деятеля. Но такова современная реальность — привлечь повышенное внимание может только лишь нечто броское и яркое да еще окруженное скандальным ореолом. Впрочем, если бы многие из протестовавших против «порнографического» либретто нашли бы время его заранее прочесть, то, возможно, и не стали бы тратиться на транспаранты. Здесь даже строгая классная дама не найдет к чему придраться. Клоны пяти композиторов-классиков XIX века попадают в век XXI и пытаются пробудить у заблудшего и опустившегося народонаселения чувства добрые и светлые. Красота может спасти мир даже на нищей площади у трех вокзалов, где оказываются «дети» генетика Розенталя. (Место действия — надо полагать, тонкий намек на крайне стесненные условия жизни многих российских композиторов, сочинения которых, как известно, мало кого интересуют, и «Дети Розенталя» Десятникова — исключение, лишь подтверждающее правило.)

Новый спектакль Новой сцены Большого — своеобразная инсталляция, составленная из разнородных модулей. В основе каждого элемента — что-то хорошо, до боли знакомое. То хрестоматийная музыкальная тема, то беспроигрышный литературный ход, то танцевальный номер с детской елки, то пародия на речи советских вождей. Опера про клоны гениев дробится на множество культурологических клонов. Композитор играет с классическими мелодиями, маскируя темы Вагнера, Мусоргского, Чайковского, Верди и Моцарта в игривых стилизациях. Каждый гений, воскрешенный в лаборатории Розенталя, изъясняется на своем музыкальном языке, то и дело сбиваясь с кантилены прошлых веков на колючие современные звучания (и оркестр под управлением Александра Ведерникова воспроизводит их остроумно и точно). Нужно заметить, что игра в музлитературу могла бы быть еще занимательнее — в музыкальный сюжет напрашивается пятиголосная фуга, составленная из равновеликих тем. Но в спектакле, однозначном как плакат, полифония неуместна. Авторы оперы предпочли куда более простые схемы взаимоотношений действующих лиц. 

Сюжетно-постмодернистская составляющая того, что происходит на сцене, быстро становится понятной даже тем, кто не успел ознакомиться с содержанием в буклете. Все просто, доступно и далеко не ново. Алекс Розенталь (Вадим Лынковский), колдующий над искусственными интеллектами, напоминает старинных алхимиков и чудаковатых диктаторов. «Младенческая пора» клонов-композиторов представлена в виде пародии на сцену Татьяны и Няни из «Евгения Онегина». Только со старушкой (Ирина Удалова) простодушно изъясняется сам Чайковский (Максим Пастер). «Народные» сборища на вокзале — бледный оттиск с аналогичных сцен из «Китежа», «Хованщины» и отечественных мюзиклов по мотивам чеховской «Каштанки». Сольный номер клона Мусоргского, широко и размашисто исполненного Валерием Гильмановым, — вариант песни Варлаама из «Бориса Годунова». Игра в поддавки продолжена и с другими детьми Розенталя. Что может петь Верди (Андрей Григорьев)? Конечно же, благородную красивую арию. Вечно юный Вагнер бархатным контральто Евгении Сегенюк нагнетает парсифальские тайны. А Моцарт же в исполнении сосредоточенного Романа Муравицкого, разумеется, выпевает сладчайший любовный дуэт. И его возлюбленная — проститутка Таня (Елена Вознесенская изображает «дитя вокзалов» скромной и трепетной простушкой), ясное дело, легко расстается со своим преступным промыслом во имя прекрасного будущего.

Клон незатейливой пасторальной идиллии смело и решительно объединен с клоном бурной криминальной хроники. В конце концов надо убить почти всю компанию, а одного оставить жить и страдать за всех. Ореол вечно живого мученика достается Моцарту. Ему же вручается волшебная флейта, помогающая творить чудеса с помощью искусства. Высокий поэтический слог мешается с едкой сатирой. Здесь не преминули, например, упустить возможность проехаться по поводу отечественной медицины: «Ты жив, хотя должен был умереть», — бесстрастно вещает голос в Институте Склифосовского, куда попал бедолага Моцарт.

Опера слишком явно оглядывается на прошлое и знакомое, словно опасаясь, что консервативная публика Большого не примет ничего нового и современного. Авторы «Детей Розенталя» порой, кажется, только тем и заняты, что без устали перебирают привычные стереотипы и символы. Но самым актуальным символом, конечно же, видится главная тема оперы — тема симулякров и клонов, бесконечных дублей и однообразных стандартов. Тема, вполне достойная передовицы в центральной газете или хлесткого номера на конкурсе веселых и находчивых. Доктор Розенталь, который то ли жил на самом деле, то ли нет, клонирует стахановцев и красноармейцев, депутатов и чиновников, клонирует мысли, привычки, вкусы… В середине оперы смолкает музыка. Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев и Ельцин поочередно высказываются о клонировании. В черных колясках катаются телевизоры с портретами вождей, а за сценой взрослый и детские голоса серьезно вещают о пользе и вреде клонов и копий. Политику партии каждый раз одобряют стада овечек Долли, возникающие в тех же телевизорах.

Постановщик спектакля Эймунтас Някрошюс вопреки ремарке Сорокина не стал выводить на сцену генсеков в натуральную величину. Главные герои — «исторические личности» Моцарт, Верди, Вагнер, Мусоргский и Чайковский — тоже не похожи на свои точные портреты. Художница по костюмам Надежда Гультяева придумала видения в всклокоченных париках и черно-белых костюмах, словно сшитых рассеянным портным. Фантастический облик творений Розенталя вышел достойным смутных снов и причудливых дефиле. Надо сказать, что семейная постановочная бригада (декорации делал сын Гультяевой и Някрошюса Мариус Някрошюс), в отличие от либреттиста и композитора, вообще начисто проигнорировала игру в клоны оперных традиций. В спектакле совершенно нет рутинной статики. На сцене постоянно что-то происходит. Снуют туда-сюда подручные и лаборанты Розенталя. Елозят черными жуками суфлерские будки — то ли подсказывают, то ли подслушивают. Резвятся возбужденные детишки. Бархатные подмостки на дальнем плане превращаются в трибуну стадиона.

И «вся эта суета» отнюдь не отвлекает от действия, но, напротив, премного оживляет и разнообразит довольно-таки прямолинейную историю, пытается привнести в нее второй план, отсуствующий в изначальных замыслах авторов. Современная режиссура Някрошюса не ценит пережитки прошлого. Либреттист и композитор, напротив, словно бы боятся посмотреть вперед. И потому экспериментальный спектакль Большого театра «Дети Розенталя» зачастую напоминает воз, воспетый Иваном Андреевичем Крыловым, который безуспешно тащили в разные стороны упорствующие в своих целеустремленных заблуждениях лебедь, щука и рак.

13 Апреля 2005

Источник:

Литературная газета