En

«Территория» свободы

В Москве завершился фестиваль «Территория». Два самых ярких его события случились в пространстве театрального искусства. Спектакли итальянца Ромео Кастеллуччи и бельгийца Алана Плателя (у обоих диковинные названия — «Tragedia Endogonidia. BR. #04» и “VSPRS”) заставили содрогнуться значительную часть аудитории. Вопрос, понравились ли эти спектакли, вообще лишен всякого смысла. Понравиться они не могут. Они могут произвести впечатление. Точнее, не могут его не произвести.

В театральном сочинении Кастеллуччи гражданам более всего запомнилась сцена избиения одного из персонажей, который на наших глазах превращался из человека в кровавое месиво. В “VSPRS” Плателя — акт коллективной мастурбации, являющейся одновременно последней попыткой безымянных персонажей этого опуса достучаться до небес и заканчивающейся гекатомбой, где мертвецы хоронят своих мертвецов. Некоторые — к слову сказать, весьма продвинутые — зрители после Плателя жаловались на физическое недомогание. Их можно понять. Встреча с таким театром мучительна. Шок есть его составная часть. Притом это не дешевый эпатаж, до которого вообще охоче современное искусство. Это шок, какой, по всей видимости, пережили сами творцы, прежде чем транслировать его публике.

Наивно думать, что творчество двух, безусловно, знаковых фигур европейского театра в самой Европе принимается безоговорочно. Помню, как в Авиньоне, где был показан спектакль Плателя, зал разделился в финале на две части. Одна истово кричала «браво!!!», другая неистово — «бу-у-у!!!». Но в России это шок особого рода. Ибо если на Западе приятие или неприятие такого искусства находится целиком и полностью в сфере эстетики, у нас к рассуждениям об искусстве неизменно примешивается еще и разговор об этике. Тут, собственно, и пролегает водораздел между нами и ними. Все еще пролегает…

У нас до сих пор сильна вера в учительскую роль искусства. В то, что оно призвано сеять разумное, доброе, вечное, способствовать нравственному совершенствованию общества и, что уж совсем невероятно для современного западного сознания, формировать положительный образ страны (приснопамятный протест российского министра культуры против вывоза порочащих Отчизну произведений нашего актуального искусства на выставку во Францию — яркое и комическое тому подтверждение). Но в том-то и дело, что в ХХ веке на Западе сложилась совершенно иная концепция искусства, не предполагающая решения ни одной из вышеперечисленных задач. Искусство в представлении современного европейского интеллектуала есть поле эксперимента, лишенное налогообложения в виде этики и этикета. В выставочном пространстве или пространстве сцены возможно все, что не запрещено Уголовным кодексом. Любое нарушение любых табу.

Но в чем же в таком случае смысл современного искусства? Не социальный, а, так сказать, метафизический. С социальным (обличительным, бичующим) все более или менее понятно: он и прежде был, и нынче никуда не делся. Я бы ответила так: в снятии неких фильтров, какие человек в своей обыденной жизни, часто сам не отдавая себе в этом отчет, ставит между собой и бытием. Мы отсекаем массу вещей, связанных с естеством человека, с его физиологией, с бренной, недолговечной его природой. Если бы не эти фильтры, большая часть людей, вероятно, просто сошла бы с ума. Современное искусство все чаще и все беспощаднее снимает эти фильтры. Оно ставит нас лицом к лицу со страшными и пугающими сторонами жизни. Вот у Кастеллуччи в спектакле прямо перед носом публики разгуливает древний старик с некрасивым, дряблым телом. Такое тело принято прикрывать. Его изъяны принято камуфлировать. Кастеллуччи обнажает его. Смотрите и не сомневайтесь: в старости человек выглядит именно ТАК. Этот эффект шоковой терапии можно было бы отчасти сравнить с религиозной практикой (недаром у буддийских монахов одна из медитаций предполагает длительное созерцание разлагающихся трупов), если бы не одно «но». Современное искусство в отличие от религии никогда не предлагает человеку никакого выхода. Оно чаще всего само исполнено отчаяния. В спектаклях Кастеллуччи, Плателя, Саши Вальц и многих других творцов прекрасного (точнее, безобразного) мир предстает не только обезбоженным, но еще и обезличенным. Расцентрованным, расшатанным, дробным, лишенным всяких опор, и зритель в самом деле должен обладать известным мужеством, чтобы взглянуть этому миру в лицо.

Логично предположить, что подобная концепция искусства сделает западное общество более безнравственным. Но в том-то и фокус, что это предположение при кажущейся его логичности решительно опровергнуто самой жизнью. Никакого разгула безнравственности ни в Италии, ни в Бельгии, ни в Германии с Данией или Финляндией что-то не наблюдается. Даже наоборот. В этих странах куда больше, чем в нашей стране, заботятся об инвалидах и пенсионерах. В них чрезвычайно вежливые водители, крайне редко сбивающие детей на пешеходных переходах. Коррупция носит в этих странах единичный, а не тотальный характер. Педофилов и прочих извращенцев там ничуть не больше, чем у нас или в Иране с Ираком. Ксенофобии гораздо меньше. В общественной жизни там по-прежнему действуют табу и торжествует закон. Может быть, как раз потому, что нарушение табу и законов вытеснено там в сферу искусства. У нас же все ровно наоборот. Сферой жестоких, порой чудовищных экспериментов является в России сама жизнь, от которой мы норовим спрятаться в волшебный мир прекрасного, наивно путая искусство с церковью. Не знаю, выигрывает ли от такого подхода искусство. Общественная жизнь пока что точно в проигрыше.

15 Октября 2007

Источник:

Известия