En

Опасное искусство

Ромео Кастеллуччи — один из тех, кто оправдывает само существование театра. Сказав так, можно было бы окончить рецензию на его спектакль “Tragedia Endogonidia” («Трагедия, рождающаяся из самой себя») и хотя бы в этом повторить его провоцирующую, аскетичную и по-своему совершенную форму.

В 1981 году Кастеллуччи основал театр «Общество Рафаэля». Смысл этого необычного названия раскрывался из спектакля в спектакль, из года в год, хотя сам Кастеллуччи не раз менял свои интересы и пристрастия. Но все они были связаны с идеей красоты как сути существования. Те, кто видел «Генезис» на Театральной олимпиаде в Москве (2001 год) или «Трагедию» на открытии «Территории», могут изумиться такому определению. Тем не менее, это так. Кастеллуччи транслирует какое-то существенное качество, присущее итальянскому духу, так полно выраженному Возрождением. Он пребывает в созерцании совершенных, «рождающихся из самих себя» форм. Даже если эти формы кажутся уродливыми и оставляют зрителя в ощущении глубокого смятения или раздражения. .. Здесь стоит дать слово ему самому: «У моих спектаклей есть внутренняя логика и обусловленность, и они сами по себе поднимают неисчерпаемую, но наиболее важную проблему: проблему формы, понимаемую как нечто, что содержит в себе все, включая само существование. Я думаю, что это проблема красоты».

Занавес открывается, оставляя нас наедине с наглухо закрытым помещением, покрытым светлыми панелями. В нем нет ничего, кроме ламп дневного света. Это не «пустое пространство» Питера Брука, в котором властвует актер. Оно само «властвует», будучи пустым, оно все же наделено качеством: оно не имеет выхода, оно насильственно ограничивает мир. Так насилие входит в это пространство, которое мы еще не можем оценить как трагическое, но которое скоро предстанет таковым. Черная женщина долго моет пол. Затемнение. На полу сидит настоящий младенец, смотрит в зал, что-то лепечет, падает на спину, плачет, тихо затихает (с русским младенцем, говорят, Кастеллуччи, отец шестерых детей, репетировал специально). Затемнение. Входит старик с седой бородой, в купальнике, медленно надевает белые рубахи с библейскими письменами, затем так же медленно натягивает на себя милицейскую форму, уходит. Затемнение. Выходят трое в милицейской форме, выливают на блестящий, только что вымытый линолеум красную краску, похожую на кетчуп. Затемнение. Трое в милицейской форме раздевают четвертого, бросают на измазанный краской пол, долго бьют палками, пока весь он не становится красным. Затемнение. Его собирают в целлофановый мешок, завязывают и бросают на пол. Затемнение. Все остальное становится агонией жертвы, задыхающейся в целлофановом мешке. Мальчик-единорог проходит вдоль рампы, потом медленно движется вдоль стен. Женщина — волшебница, Медея, Горгона — идет ему вослед. Образы, видения теряются в сознании, вытесняются. Затемнение. Ужас. Безумие. Смерть. Затемнение. Старик медленно раздевается, ложится на кровать, закрывается с головой, исчезает с ее поверхности, сливается с ней. Тело в черном целлофановом пакете корчится на полу. Затемнение. Ужас. Смерть.

Вы видите, что не многое удалось добавить к первой фразе. Все видения и образы, возникающие точно в современной инсталляции, заряжены каким-то странным и не интерпретируемым посланием. Перед нами — идеальная игровая модель, нулевая степень смысла. Нулевая степень выразительности. Кастеллуччи бы сказал, что это сама реальность, прошедшая сквозь нас и оставившая в сознании свои полные страха и ужаса следы. Нулевая степень высказывания. Казалось бы, наделенные такой явной социальной картинкой — все эти милиционеры с палками, все эти картины избиения должны были бы вызвать острое чувство насилия и социального протеста. Но подавленный невиданными, точно пустыми формами московский зритель (впрочем, как и любой другой) не знает, как реагировать — теряется в нулевой степени смыслов. Кастеллуччи с мастерством Леонардо обнуляет сознание, заново предлагая пережить само существо невидимого рока, само существо трагедии. Слова, мифы, герои и жертвы, время человеческой жизни от младенчества, взросления, столкновения с социумом и смерти — все исчезает, оплывает в телах его прозрачных, не заряженных никаким содержанием, «обнуленных» актеров. «За актером есть область, которую сложно определить и назвать — это, может быть, оборотная сторона зеркала, мир мертвых, детства; эту область нельзя перевести в слова, потому что именно она вызывает необходимость говорить перед лицом публики».

Из глубин памяти выплывают странные видения — Моисей, распятый раб, ставший моделью для микеланджеловского Христа, сюрреалистические образы Дали, Гойя. Смятение, остановка сознания. Чистое пространство трагедии. 

Студенты — основные зрители «Территории» — поставленные перед необходимостью интерпретации этого странного спектакля, кажется, оказались в резкой конфронтации по отношению к нему. Формат «Территории», ее идеология ставят их перед выбором: или вы принимает современное искусство в его самых радикальных формах, или вы несовременные, отставшие люди. Такой педагогический жест «территориальной» команды противоположен спектаклю Ромео Кастеллуччи, который является проблемой, вызовом для любого зрительского восприятия. Он не позволяет интерпретировать реальность. Он сам ее создает.

«Театр — искусство, наиболее похожее на жизнь. Вот почему оно опасно».

10 Октября 2007

Источник:

Российская газета