En

Пар ушел в пиар

Ажиотажные страсти вокруг премьеры оперы «Дети Розенталя» в Большом театре обеспечили аншлаг. Контроль при входе в театр подобен был досмотру на пороге британского парламента. (Охрана тут и в зале, и в фойе, даже в сортирах. Но почему-то никто не обращал внимания на полупьяных клакеров, которые то вдруг не к месту рукоплескали, то вскрикивали «Браво!» или вдруг почему-то «Чертовщина!»…)

Когда действо началось —зал принялся недоумевать. Никто не музицировал и не пел. Сцена была похожа на прокопченный цех завода. Потом началась история Алекса Розенталя, расхаживающего в балахоне, похожем на кавалерийскую шинель. Змеились цветные виниловые кабели, парил дымок, словно на концерте попсы. Рождались дубли великих композиторов — Чайковский, Моцарт, Верди, Вагнер, Мусоргский. ..

Казалось бы, остроумный сюжетный ход, благодатный для автора музыки. Но опера — не удел одиночек, тут требуется слаженный ансамбль.

Повсюду понатыканы детские коляски, похожие на бетономешалки. Клипы Хрущев и - понеслось до Ельцина. Сосед мне говорит: «Черненко пропустили». Так он, небось, не вписался по строкажу и хронометражу.

Конечно, интересны были дубли композиторов — каковы они? Понятна условность искусства — если задумано контральто либо лирический тенор, то где уж там искать соответствие, скажем, комплекции исполнителя заявленному образу. Тут должны выручать исполнение, искусство… Но вышло, что не выручает. Капризничал клинический дебил: в программке сказано, что это должен быть Чайковский. Вагнер вообще превращен в девицу, пародийны Моцарт и Мусоргский. ..

Вот второй акт: Площадь трех вокзалов. Семнадцать проституток плюс таксисты, наперсточники, бомжи… Тут самое место нашим композиторам. Тем более они подчас генетически соответствуют всей этой шантрапе. Вот как, к примеру, охарактеризован создателями спектакля Мусоргский:

«Миф прижизненный: народник, непризнанный реформатор русской оперной формы, талант стихийный, подверженный неумеренным алкогольным возлияниям от осознания собственного одиночества,

Миф посмертный: воплощение „русского национального духа“ во всем его размахе и философской глубине».

Авторы не могли не искуситься сотворить пародию на оперы Мусоргского. Досталось и Верди — под его арию из «Риголетто» стилизована партия сутенера.

Умиляет хор проституток у трех вокзалов. Вот рефрен второго акта: «Манит, сверкает бабло! Кипят три вокзала, ждут три вокзала нашего мяса! Пора!». А в следующей картине проникновенно выводит арию сутенер: «Проклятье! Лох увел ее! Ах, стерва Танька, стерва Танька! Продала! Тебя я поднял из отбросов. Одел прилично, в дело взял и научил рубить бабло, а ты? Паскуда, подлая, паскуда, паскуда подлая! Ну, что ж, недолго свадебка продлится! Пеняй, оторва, на себя!»

Самое умилительное тут самоидентификация автора. В распространяемом капельдинерами журнальчике-программе либретто предпослано рептильно-умилительное интервью с мэтром. Там по поводу героини интервьюерша вопрошает Сорокина: «А имя героини Таня — случайность или тоже символ, отсылающий к главному русскому оперному персонажу?» Похоже, сказано — лишь бы о чем-то спросить. Но мэтра врасплох не застанешь: «Возможно, что-то есть и от пушкинской Татьяны.но вы правы, имя оперное». М-да-с… Ну что, брат Пушкин! Да разве лишь с тобой я на дружеской ноге? Та же интервьюерша вдруг извергает еще такой вопросец: «Критики иногда именуют вас наследником Льва Толстого. А он ведь оперу не любил, оставив совершенно уничтожающее ее описание. В вас как это уживается?» Как ответить на такой вопрос? Перевести все в шуточный регистр? Но нашего пострела не сгонишь со стези напыщенного фата: «Во мне много чего уживается. Я пластичнее Льва Николаевича».

Так ведь прямо и сказал!

Нет, это, конечно, не порнография, да и копрофагии, любезной либреттисту, тут не оказалось, это —пошлая заунывная скука. Да и то поскольку применима к тому, что именуется визитной карточкой русского театра. В ДК «Картонажник» это был бы поистине аншлаговый хит. А так…

Стоило кончать консерваторию по классу профессора Е. Кибкало, чтоб потом у трех вокзалов мотыляться! И пусть жалостливо рыдают валторны, и арфы переливчато аккордисмент свой выдают, тромбон похрюкивает — хорошо!

И голоса во многом пречудесные. А денежки тут крутятся и впрямь большие. И когда орущие вместе со всяческими попсомольцами взялись шельмовать в преддверие премьеры все что ни попадя, так это же понятно. Как уж тут руководителям театра оттабанить, коли в раскрутку такой капитал пошел? Когда уж столько потрачено —пора б и на отдачу идти. И многие газетеры изрядно передергивают, обрушиваясь на депутатов, которые кривились, глядя в афишу. Мол, проплывает мимо ре-конструкционный миллиард — а ну как и его попилить! Ерунда все это, и не зарятся депутаты на этот миллиард — и так бросается в глаза изрядная дороговизна постановки.

Ларс фон Триер говорил, что режиссером может стать любая обезьяна средних способностей. И тут нас огорошивает каскад аттракционов. Перформанс он тем и хорош, что любой человек способен будто бы из ребячьего конструктора сложить любую композицию, которая может претендовать на целостность. Одним словом, абстрактное искусство. И тут нагромождение случайных мизансцен не создает ансамбля. Под конец режиссер и вовсе исчерпал свой постановочный ресурс. Особо драматургическое убожество либретто выявляется в финале, где все скомкано и диктор под музыкальный фон едва ли не скороговоркой зачитывает объяснение эпилога. Смешно-с

И если не вслушиваться в то, что поют профессиональные вокалисты, то все прекрасно. А ведь тут и кроется суть того, что отличает текст, именуемый либретто, от абракадабры. И ангажированные апологеты зря поминают всуе Модеста Чайковского — он слагал тексты арий все же по канве пушкинской фабулы, а тут либреттист клонировал свой собственный роман, уже препарированный критиками, так что администрация Большого могла б насторожиться, заключая столь неосмотрительный контракт.

А культура отдыхает. Это имеет такое же отношение к культуре, как новости мистера Флярковского — якобы итоговые по культуре —в полночь каждого дня. Суррогат, штампы за маской отутюженной велеречивости… Зря, видать, скандалили. Гора родила мышь.

«Ждановское» постановление 1946 года охотно используют в своей аргументации все те «орущие вместе», что встали на огульную защиту нового детища Сорокина. Но тут явное передергивание. С виртуозностью вокзальных наперсточников эти публицисты переворачивают все с ног на голову. Ведь речь не о том, чтобы все огульно запрещать и выкорчевывать. Речь о том, что негоже на главной сцене страны ставить кавээновский капустник. Тут и впрямь нет порнографии — одна только пошлятина. Так стоит ли из-за гвоздя терять подкову? Стоит ли ради пусть и впрямь порой искрящегося блестками озорной находчивости действа делать Большой театр подмостками для дефиле проституток, бомжей и сутенеров?

Нельзя не согласиться с мнением министра культуры и массовых коммуникаций Александра Соколова, который с присущей ему деликатностью заметил, что спектакль объективно не соответствует уровню Большого театра. А ведь Александр Сергеевич не просто высокопоставленный государственный служащий — это высочайшего уровня специалист как раз именно в сфере музыкальной культуры.

Конечно, беснующиеся на Театральной площади авангардисты красной молодежи и прочие попсомольцы во многом способствовали тому повышенному ажиотажу, который сопровождал премьеру. Это, кстати говоря, повлияло на сдержанность многих деятелей культуры, которые не стали высказывать своего отрицательного мнения о постановке из чисто гигиенических соображений — чтобы их не причислили к экстремистам.

29 Марта 2005

Источник:

Гудок