En

Совершенство тени

Малая сцена МХТа укутана в белое. Множество белых дверей с маленькими, вырезанными вверху треугольничками. Бело-серые мешки цвета грязного снега, среди которых в финале исчезнет герой Евгения Миронова, точно евангельский Иуда, сам назначивший себе наказание. 

Каждая из дверей, как крышка гроба, скрывает всех головлевских мертвецов: тех, кто ушел из мира по исключительному произволу Иудушки — Миронова. А завершает эту вереницу дверей большой белый экран с вырезанным кругом. Круглая дырка, отрытая в бездну, пустота, страшное, ледяное «ничто». Усилия целого рода, помноженные на этот роковой ноль, превращаются в ничто, в снег, в пыль, в бесконечный обвал пустых цифр, бегущих прямо в преисподнюю: один пропал, второй, третий, четвертый, пятый…. Смотрит в это окошко мироновский Иудушка и выглядит, точно на старом дагерротипе.

Вместе со своим постоянным соавтором, художником Николаем Симоновым, Серебренников сочиняет бело-серый мир, занесенный снегом. Монотонная, на японский лад стилизованная музыка Александра Маноцкова — часть этого монохромного мира. То запоет кто-то невпопад, то заиграет на баяне — и зазвучит головлевский ужас странной репликой к новым азиатским фильмам.

Правда, у азиатов все же бывает страшно, хоть и после конца. А у Серебренникова — не страшно, хоть и понятно с самого начала, о чем он хочет сказать.

Евангелие возникает с самого начала как главный текст, к которому апеллирует режиссер. То Миронов присядет библейским Иудой к поминальному столу, за которым оплакивают убиенного им брата Павла, и возникнет в сознании образ Тайной вечери. То сын его Петенька (Юрий Чурсин) припадет к отцовским ногам, точно Блудный сын. То в программке мелькнет образ разрушенной Вавилонской башни как символ человеческой гордыни.

Серебренников, подобно проповеднику, действует резко и внятно: он видит в Головлеве того, кто надругался над образом и словом Божьим. Того, кто окарикатурил живой мир, превратив его в коллекцию дагерротипов и теней. Он аранжирует эту историю почти лирически. «Головлево. Детство» — и один за другим мрут гении России, и выслан Бродский, и убит Галич. «Дубровино. Осень» — и страшные стихи Блока всплывают в программке к спектаклю. Да, и такой, моя Россия, ты всех краев дороже мне", — читаем мы от начала до конца знаменитое стихотворение августа 1914 года.

Как описать Евгения Миронова в роли Иудушки? Он очень похож на Евгения Миронова в роли Мышкина. Или на Евгения Миронова в роли Гамлета. Или на Евгения Миронова в роли Самозванца. Иудушка — юродивый самозванец, русский Антихрист со страстью к самоуничтожению: точный жест, внезапный кульбит, пародия и гротеск, во всем почти цирковая эксцентриада, танец, безукоризненно исполненный на гробах близких. Повадки отличника, не знающего пощады.

Только к концу, после всех смертей он, наконец, насыщается, Кровопивушка, и тихо укладывается в снежную постель, под покров белых мешков и подушек. Цифирка к цифирке падает на белом экране снежная завеса — счет всем дням и смертям.

Красиво, только не останавливается сердце, не замирает сознание. Мрачно и холодно в мире Иудушки. И хоть, подобно евангельскому Иуде, он отправляется в финале на снежную смерть, нет катарсиса в этой русской трагедии. «Живи еще хоть четверть века — исхода нет, исхода нет». Исхода нет весь первый акт, и весь второй. Исхода нет в конце ХIX, ХХ и в начале ХХI века.

И там, где чудесно играет артистку Анниньку Евгения Добровольская, и там, где со старинной театральной мощью Алла Покровская (Арина Петровна Головлева) проклинает своего сына-душегуба. И там, где умирает от белой горячки братец Павлуша (Алексей Кравченко). Нигде нет ни исхода, ни катарсиса. Затейливый, умный и бесстрастный спектакль, в котором есть все, кроме чего-то главного, что не берусь определить.

Евгений Миронов — великолепный артист, знающий все премудрости ремесла, но все же кажется, что он - лишь тень Иннокентия Смоктуновского, который вне себя и вне всяких концепций играл и Мышкина, и Гамлета, и Иудушку Головлева в мхатовском спектакле Льва Додина.

Он сводит свой персонаж к изысканно-виртуозной карикатуре, пародии, над которой с удовольствием смеется публика. И хоть хочется после спектакля назвать Иудушку главным персонажем русского мифа, с готовностью узнавая в нем политиков и политтехнологов, и идеологов, и главных редакторов прогрессивных изданий, но страшно после этого не становится. Видимо, рациональное начало полностью вытеснило из театра его таинственную и иррациональную природу.

10 Октября 2005

Источник:

Российская газета