En

Урезанный кошмар

Одним из самых крупнокалиберных гвоздей программы фестиваля «Территория» должен был стать спектакль радикального итальянского режиссера Ромео Кастеллуччи “Tragedia Endogonidia” («Трагедия, рождающаяся из самой себя»), часть четвертая. Всего их предполагается одиннадцать. Можно было бы сказать, что постановка, показанная на сцене Центра им. Мейерхольда, с двадцатиминутной сценой избиения, кусками сырого мяса и загадочными ритуальными действиями — это реальный шок, если не знать ничего о спектакле Кастеллуччи, который привозили в Москву шесть лет назад. Тогда на Театральной Олимпиаде был представлен театр жестокости не в теории, а в действии. В бессловесном «Генезисе (Книга бытия) — из Музея снов» Еву играла женщина с ампутированной грудью, Каина — мужчина с недоразвитой рукой, а шестеро детей режиссера были заняты в живописной сцене «Освенцим». Визуальную составляющую достойно дополнял звуковой ряд: из динамиков доносился гул, скрежет, треск и свист микрофона.

Впрочем, что касается саундтрека (вокальная, звуковая и драматическая партитура — Кьяра Гвиди), Кастеллучи остался верен себе. Звуки были такими же невыносимыми и совершенно противопоказанными человеческому уху. Иногда, правда, помимо чистого давления и технических искажений можно было расслышать свидетельства потустороннего существования — где-то как будто капал дождь по жестяной крыше, чудился чей-то шепот и призрачный детский смех. То, что творилось на сцене, по сравнению с показом 2001 г., похоже, все-таки, облегченный вариант привычных режиссерских фантазий и сновидений. А ничем, кроме как бессвязными, навязчивыми, почти животными кошмарами эти видения не объяснишь. Жесткость и инфернальный вариант черного юмора сводились на этот раз к луже красной краски, выдернутому за веревочку зубу и шевелящемуся трупу в полиэтиленовом мешке.

Однако сказать в двух словах, о чем был спектакль, что связывает между собой сцены и что за персонажи в нем появляются, совершенно невозможно. Не потому, что нечего вспомнить. Напротив, старика в бикини и тапочках с наклеенными розочками, полугодовалого ребенка, оставленного на несколько минут в одиночестве (если не считать оживившегося зрительного зала, который не мог решить, аплодировать или повременить), и перемазанного краской избитого милиционера (Кастеллуччи специально для спектакля арендовал форму местных служителей закона) забыть довольно сложно. Но выудить или самостоятельно придумать разыгрываемый сюжет обывательскому человеческому сознанию не под силу. А по сравнению с демонически неисчерпаемой фантазией Кастеллуччи любое человеческое сознание — обывательское.

Спектакль состоит из череды сцен, символически разделяемых занавесом. Светлое помещение, похожее на холл больницы, школы или гостиницы, освещается лампами дневного света. Чернокожая женщина в униформе, повернувшись спиной к залу, долго-долго моет полы. Ангелоподобный ребенок умилительно дергает ручками, в то время как рядом с ним фанерная голова произносит буквы алфавита. Старик в купальнике тревожно и нетерпеливо выскакивает из-за кулис, вглядывается в зрительный зал, гладит стены, падает на пол, а потом долго-долго облачается в белые одежды, а поверх них — в милицейскую форму. Два других милиционера медленно, методично и несколько рассеянно бьют дубинками раздетого коллегу, пока тот корчится и извивается в луже краски. Женщины в черных платьях и мальчик в цилиндре под мистические звуки, пугающие световые перепады и заметное дрожание стен загадочно ходят по кругу. В финале старик, надев колпак с прорезями для глаз, ложится на кровать и проваливается под одеялом, исчезая навсегда с лица земли.

Появившаяся маска палача или более приближенного к нам в пространстве культуры террориста напоминает одно определение гражданской войны, данное Борхесом: это кровавый сон палача. Здесь, хотя происходящее чрезвычайно похоже именно на кровавый сон, и именно палача, абстрактность и политизированность понятия гражданской войны затмевает суть дела. В качестве персонажа, которому мог бы принадлежать сон, воспроизведенный на сцене, приходит в голову только один вариант: выросший ребенок, которого в детстве мама слишком настойчиво пугала злым дядей-милиционером. Правда, это не слишком подходит для итальянца Ромео Кастеллуччи, но, вероятно, чем пугать детей, матери находят в любой стране. Главное — помнить, что дитя может вырасти и стать режиссером, и бояться будут уже его самого.

9 Октября 2007

Источник:

Утро.ру