En

Все до лампочки

На новой сцене Большого театра прошла первая премьера сезона. «Волшебную флейту» Моцарта поставили англичане: режиссер Грэм Вик, художник Пол Браун и дирижер Стюарт Бэдфорд. Эта опера в Большом не ставилась ровно сто лет, а такого смешного спектакля в нем, похоже, вообще никогда не было.

Грэм Вик-серьезный, уважаемый режиссер, именем которого Большой театр заботливо пополнил свою копилку со знаменитыми постановщиками. Такому режиссеру никак нельзя выходить на сцену без концепции. И ее, в принципе, можно в его спектакле разыскать. Спектакль начинается с того, что юный принц Тамино в одном нижнем белье и с комсомольским пламенем в глазах (по всем параметрам на эту ответственную роль прекрасно подошел Марат Галиахметов) проламывает стену и идет на подвиги. А заканчивается тем, что, уладив дела с подвигами, приодевшись и получив все что хотел — куколку Памину (кукольная Ольга Ионова) и царство в придачу, — он сыто наблюдает за возведением новой стены.

Понятно, что из двух полярных властных сил, действующих в опере, — депрессивно-стервозной Царицы Ночи (эффектная внешне, но категорически не справляющаяся со сложной вокальной партией Карина Сербина) и Зарастро, истерично сеющего разумное, доброе, вечное (Валерий Гильманов с отличным немецким произношением и расплывчатой вокальной интонацией), — для Вика, что называется, обе хуже. Одна — в белых мехах, другой — во фраке, при каждом — черные начальственные машины. На то Вик и правильный западный художник, чтобы обличать в своем творчестве буржуазные ценности и диктатуры всех мастей.

Понятно также, что главным героем спектакля становится лишенный всяких политических амбиций Папагено в красных трениках. На эту партию, требующую раскованности, комического обаяния и ненатянутых отношений с языком (все-таки кроме пения в зингшпиле Моцарта много говорильни, и все это идет, как сейчас принято, на языке оригинала), совершенно справедливо выписали единственного импортного исполнителя — австрийского баритона Флориана Беша, сполна обладающего всеми вышеозначенными качествами. Трудно представить, что будет со спектаклем, если Беш, ставший безоговорочным любимцем публики, когда-нибудь уедет домой.

Его Папагено совершенно не рвется к светлому будущему, в царство Мудрости, Природы и Разума, врата которого предстают в спектакле в виде огромной коробки из-под электрической лампочки на 75 Вт, а само царство — в виде солярия, где полуголые юноши томятся в очереди, ожидая своей порции искусственного солнца. Его туда не зовут, но ему туда и не надо. Все это ему до лампочки. Зато благодаря своему пристрастию к травке и женскому полу (его подружку Папагену, также одетую в красные треники, очаровательно поет Анна Алпатова) он оказывается единственной оппозицией тем, кто дурит себе головы всякой идеологической ахинеей. В продолжение темы про ахинею можно обращаться к буклету, где в качестве автора центрального текста про Моцарта, масонов и опопсение религиозного чувства в современном обществе выступил популярный телеведущий Дмитрий Быков.

Но, впрочем, можно и не обращаться и вообще ни на чем таком не концентрироваться. Поскольку три часа уморительных гэгов, решенных художником Полом Брауном в аляповатой эстетике поп-арта и дополненных действенной работой дирижера Стюарта Бэдфорда, вплотную приблизившего оркестр и большую часть солистов к еще недавно такому далекому моцартовскому изяществу, вообще не способствуют тягостным раздумьям о судьбах человечества. Главное и очень симпатичное качество спектакля, которым Большой театр салютовал навстречу 250-летнему моцартовскому юбилею, — это юмор: легкий, ненатужный и каким-то чудом даже в самые рискованные моменты не выходящий за пределы хорошего вкуса. А финальное строительство стены, на котором кого только не встретишь — и трансвестита, и православного батюшку, и даже Юлию Тимошенко с косой а-ля Леся Украинка, — можно просто принять за вполне позитивный совместный труд.

10 Октября 2005

Источник:

Известия